Новый Пигмалион или сопротивление бесполезно

Театр в Шадринске коронавирусную пандемию переживает весьма своеобразно – отсутствие зрителей для актеров он компенсирует приездом современных провинциальных и столичных режиссеров, привозящих с собой современный театр, непривычный, совершенно не похожий на «старую шадринскую школу». Свежий ветер сметает столетнюю пыль со старых стен театра и вдыхает новую жизнь в подмостки, готовя их к удивительным метаморфозам…

Новый Пигмалион или сопротивление бесполезно, изображение №1

Я побывал в гостях у режиссера Дмитрия Пантелеева и поговорил с ним о новом спектакле, о современном театре и о том, что ждет театральных зрителей на премьере. Дмитрий Владимирович оказался немного резким, честным на грани приличия, очень интересным собеседником и трудолюбивым режиссером – после интервью я немного поснимал репетиционные моменты и понаблюдал за его работой.

– Дмитрий Владимирович, вы ставите произведение Бернарда Шоу, насколько я знаю?

– Да.

– Это очень английская такая вещь, «Пигмалион», как она будет выглядеть в нашем театре? Что это будет?

– Я не понимаю вопрос.

– Там и персонажи, и их поступки довольно далеки от нашего зрителя, и по времени, и по месту действия.

– Это классическая пьеса. Классическая пьеса отличается от каких-то, может быть, других пьес. Классическая пьеса разговаривает о людях, о тех чувствах, о тех поступках, которые свойственны всем людям. В этом то и классика: вне зависимости, где это все происходит – в индийской деревне или во дворце английского короля, в пьесе говорится о простых человеческих чувствах, которые свойственны всем.

Новый Пигмалион или сопротивление бесполезно, изображение №2

– Разговор о простых человеческих чувствах…

– Разговор о простых и о сложных человеческих чувствах. Простые чувства это «я кушать хочу» и «я в туалет хочу», вы понимаете, а сложные чувства – это любовь, отношение к матери, отношение к отцу, отношение к собственному достоинству. Это сложные уже чувства, вы понимаете? Но они, опять-таки, свойственны каждому виду, живущему на планете.

– Я согласен с вами. Спектакль будет классическим? Или вы хотите использовать какие-то новшества?

– Спектакль будет идти так, как его видит современный человек, как его видит современный режиссер, потому что сейчас театр отличается от того, что было двадцать или тридцать лет назад. Я примерно представляю, какой театр был тридцать лет назад на этой сцене последний раз, да и не только у вас, а вообще, эту пьесу часто ставят как салонную драму: все сидят чопорно, разговаривают. Но, вспоминая Станиславского, который говорил: «Чем будем удивлять?», вы понимаете, каждый раз я, приступая к работе, я повторяю про себя: чем будем удивлять? Зрителя нужно удивлять. Естественно, с высоты уже двадцатых годов двадцать первого века, невозможно ставить спектакль так, как его ставили в девяностых годах века прошлого, невозможно. Естественно, что средства и способы существования на сцене будут те, которыми обладает современный мировой театр в двадцать первом веке. Потому, что я уже не помню, когда я был в маленьком городе – к сожалению, я редко приезжаю в такие маленькие города, последний раз в таком маленьком городе я был двадцать с лишним лет назад, и, честно говоря, сюда веяния какие-то современные доходят… почти не доходят.

Новый Пигмалион или сопротивление бесполезно, изображение №3

– Или с запозданием, с лагом в двадцать-тридцать лет.

– Либо таким образом – они с запозданием доходят, и уже в своем запаздывании становятся неактуальными, понимаете? Я понимаю, что это финансово затратные вещи, но театру и коллективу необходимо ездить на фестивали, смотреть работы других театров для того, чтобы расти: конкуренция – это всегда рост, творческая конкуренция. Недаром художники всегда устраивают выставки своих работ, для того, чтобы что-то увидеть, что-то подсмотреть. К сожалению, из-за отсутствия финансов и отдаленности маленьких городов они (провинциальные театры – прим. Ред.) лишены этой конкуренции, поэтому рост если и происходит, то он происходит незначительно и почти незаметно, понимаете? Я же для себя, как человек, который уважает себя, как художника, не хочу идти на поводу у театра, поэтому я ставлю спектакль так, как я бы ставил сейчас в Москве в театре Маяковского, например, я ставлю так спектакль несмотря ни на что. У вас ходят в театре, смотрят и говорят: у нас такого спектакля не было. Но я и не ставил задачу ставить спектакль подобный тому, что идут, вот и все.

Новый Пигмалион или сопротивление бесполезно, изображение №4

– Актеры сопротивляются? Трудно с ними работать?

– Со всеми артистами работать трудно, со всеми. Работать вообще трудно. Поэтому, как бы, нужно понимать, что ты, режиссер, имеешь дело не просто с человеком, а с его душой. Проникать в чужую душу это всегда болезненно для любого человека – я не могу приказать, я должен быть живой, театр должен быть пропущен через душу, все задачи режиссерские, которые он ставит. Поэтому все это тяжело и, естественно, сопротивление всегда происходит, в любом театре – в Нью-Йорке, в Москве, в Хабаровске или в Шадринске.

– Труппа откликается на ваши предложения?

– Ну куда они денутся? Мы же работаем… Понимаете, вы приходите с любовью. Люди чувствуют любовь, понимаете? И все происходит, все происходит по любви. Труппа может не откликаться, если ты не отдаешь ей свою любовь, не тратишься, понимаете? В любом случае, если это не происходит, ты не получаешь в ответ. Любовь одна из составляющих работы: любовь к профессии, любовь к театру, любовь к людям, которые работают в театре. Это обязательная составляющая… Бывает и так, что у актера есть очень серьезные штампы, бывает, что он из спектакля в спектакль делает одно и тоже, одно и тоже, одно и тоже, и затупляется, организм затупляется, это как штангист, который все время поднимает один вес, понимаете, а если навешиваешь дополнительно – идет раздражение. Это всегда есть, актер – нервная профессия, поэтому все бывает.

– Какие приемы вы используете в работе? Быть может, вы предусмотрели какие-то неожиданные приемы для зрителя?

– Я не занимаюсь приемами, понимаете? Кто-то может увидит: ой, какой интересный прием! – но я не думаю о том, чтобы дать прием или не дать прием, понимаете? Например, там Манэ пишет в своей манере, Пикассо – в своей, но они не думают о том, как они рисуют, они просто так видят, это если банально говорить – они так видят. Я не задумываюсь над приемами, для меня главное – достичь живой жизни на сцене. Если зритель на несколько минут забудет, что он в театре, а будет поглощен происходящим, то я добился своей цели. Я занимаюсь воспроизведением жизни на сцене, рождением какой-то жизни. Есть много разных приемов – я специальных приемов не придумываю – я иду от тех приемов, которые нахожу, сталкиваясь с живым человеком, с актером, и от этого возникает прием, но это – не прием. Прием – это вообще плохое слово. Прием, сочинить прием… Есть масса режиссеров, которые спектакли в голове придумали и занимаются только тем, чтобы этот, придуманный в своей голове спектакль, перенести на сцену. Школа, которую я получил, режиссерская, петербуржская театральная, ей вообще противопоказана такая работа – ты всегда получаешь от распределения ролей, смотришь – вот она какая Элиза. Не та Элиза, которую ты в голове придумал, а та, которую ты нашел в театре. И от нее ты уже начинаешь выстраивать отношения, способ существования – вот таким образом работаем.

Новый Пигмалион или сопротивление бесполезно, изображение №5

– Но это же занимает больше времени…

– Это всегда занимает очень много времени. Времени всегда не хватает. Если, например, в Москве с очень натренированными артистами, с очень натренированными артистами ставят хорошие спектакли от трех-четырех месяцев и больше. Додин, например, если уж говорит о каких-то людях, которые для меня являются лакмусовой бумажкой, маяком, каким-то кумиром – это плохое слово…

– Ориентиром.

– Ориентиром, да. Например, Лев Абрамович Додин вообще по два, по три года делает спектакли, понимаете? Поэтому и результат другой. К сожалению, опять вмешиваются финансовые возможности, да и время – я приехал из Москвы, и я не могу здесь года два провести. Да и другое дело: Додин все-таки театр выстраивает, театр-дом, театр-семью, и поэтому из-под его руки выходят шедевры, понимаете? Здесь нет такого – я приеду сейчас ставить вам шедевр за два месяца. Это будет глупо и самонадеянно. Но хоть что-то попробовать, хоть что-то сдвинуть с мертвой точки – это уже задача нелегкая.

– То есть, два месяца у вас?

– Да, примерно это шестьдесят репетиционных точек, примерно два месяца.

– А сдвинуть с места – это вы что имели в виду? То есть, настолько все мертвое, да?

– Бывает, что настолько все мертвое, у кого-то это бывает настолько все мертвое, и они этого не понимают, они думают, что все в порядке у них. Они подсели на этот свой какой-то вот штамп, какую-то свою манерку двадцать-тридцать лет назад, зрителям нравится – и хорошо, а что я буду что-то менять, зачем мне что-то менять? А с этим приходится бороться, ломать.

Новый Пигмалион или сопротивление бесполезно, изображение №6

– Вы планируете остаться на премьеру?

– Да, обязательно, а как же, обязательно, премьера – это та же самая работа, понимаете? Работа продолжается, работа продолжается постоянно, работа будет продолжаться и тогда, когда я уеду, я надеюсь на это. Будет сдача в четверг, в пятницу будет премьера и после премьеры соберемся, будем смотреть, что получилось, что не получилось, будет обсуждение, потом, на следующий день опять то же, опять подводим итоги – тоже идет работа, понимаете, это не то, что я – иди туда, иди сюда, не в этом работа, работа в чем-то другом. Работа достучаться до чего-то внутри, туда, в какие-то темные уголки души, или в светлые уголки души, понимаете, и попытаться оттуда взбудоражено выйти наружу.

– Получается?

– Что-то получается. Что-то не получается. Это работа, это труд, это творчество.

– Какие у вас планы на будущее? После Шадринска вы еще двадцать лет в маленький город не поедете?

– Возможно, не поеду, да. Последние десять лет я занимаюсь съемками фильмов, сериалов, иногда ставлю спектакли, нечасто, но раз в два года где-то – в качестве тренинга театр необходим для режиссера, мне кажется. Я приеду, и, дай бог, к лету приступлю к съемкам.

– Я честно скажу, что я первый раз встречаюсь с кинорежиссером, и поэтому мне интересно в первую очередь – чем театр отличается от кино и чем он полезен режиссеру, который снимает кино?

– Я никогда не думал, чем он полезен или бесполезен…

– Но вы только что об этом сказали…

– Но я не про пользу говорю, я не понимаю, чем он может быть полезен…

– Зачем вы тогда ставите в театре?

– Мне это интересно! Я всю жизнь – я еще раз говорю – я ищу, чем буду удивлять зрителя, все время нужно подпитывать свой интерес. Как только ты теряешь интерес к творчеству, к жизни – заканчиваешься и как человек, и как профессионал.

– А в сериалах все предсказуемо?

– Что предсказуемо?

– В сериале нечем удивлять?

– Все ведь зависит от материала, понимаете? Если в театре мы более свободны, мы стопроцентные художники в театре, то в кино, к сожалению, нет – там сериал больше продюсерская работа, там бывает больше компромиссов, чем в театре, но это тоже живая работа, это тоже работа с тем же живым материалом, ты так же работаешь с живыми актерами, так же выстраиваешь события, сцены, и рассказываешь историю, просто другим языком, не тем, который используется в театре. Это разные вещи – то, что есть в театре, нет в кино, то, что есть в кино, того нет в театре.

– Спасибо большое, не буду вас больше мучать!

– Хорошо, спасибо!

Беседовал Андрей Гузеев, фото автора.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *